Игорь Алексеев

9 votes, average: 1,00 out of 1 Проголосовали: 9

Алексеев Игорь Владимирович
Дата рождения: 9 июля 1967 г.
г. Москва.

70-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг. посвящается…

Русская душа

(Основано на реальных событиях)

«В душе русского народа есть такая же необъятность, безгранность, устремленность в бесконечность, как и в русской равнине». (Н.А. Бердяев)

Бой отшумел… Пылают танки.
Синь неба застит чёрный дым.
Вот медсестричка тащит санки,
Стремясь успеть к ещё живым.
Рубеж недавней обороны
Перешерстить обречена,
Ориентируясь на стоны,
Шукает раненых она.
От взрывов бомб кругом воронки.
И целых тел наперечёт.
На хрупкой психике девчонки
Сам сатана чечётку бьёт!
Но всё ж идёт, ругая люто
Вслух ненавистного врага,
Простая девушка Анюта,
Не замечая смерти будто,
Лишь зная: каждая минута
На поле боя дорога!
Вот рядом слышится:
— Сестричка…
— Сейчас, сейчас… Терпи, солдат…
В трёх метрах танк горит, как спичка…
«Кто ж знал, что танки так горят!»
От дыма едкого не ропщет,
Подтёки слёз стерев с лица,
В кромешной мгле, почти на ощупь,
Находит девушка бойца.
— Ух, как тебя! Вот паразиты!
Ну, ничего… Как звать?
— Владлен.
У Влада ноги перебиты
Как раз на уровне колен.
В медчасти смогут починить их!
Беда в другом: у мужика
Висит, буквально как на нитях,
На сухожилиях рука…
И кровь из раны так и хлещет!
Но прежде чем перевязать,
Хоть что-нибудь, хоть нож, хоть клещи
Нужны… Да только где ж их взять?
Три дня назад последний скальпель
Нашёл в протёртой сумке брешь
И проскочил в неё, предатель!
Теперь чем хочешь, тем и режь…
Вокруг пошарила глазами,
Не утолив свою корысть:
«Да что, в конце концов, зубами
Мне эту руку что ли грызть?!»
Но на вопрос не ждя ответа,
Всю волю вмиг сгребла в горсти,
Вдруг осознав, что только это
И может их сейчас спасти.
— Что, папа с мамой — коммунисты,
Раз имя дали в честь вождя?
А про себя: «Да отвернись ты!
Как при тебе мне грызть тебя?»
И сноп огня глотнув из фляги
До ощущения костра,
Тотчас в живую плоть бедняги
Вонзила зубы медсестра.
Не без труда обставив дело,
Бойцу сказала:
— Что там, глянь!
Не видел он, как полетела
В окоп оторванная длань.
Потом, полив из фляги той же
На раны спирта чуть не штоф,
Спустила ленту ей самой же
Намедни стираных бинтов.
И вот уже собрались было
Они с бойцом в обратный путь,
Как ухо Ани уловило
Тяжёлый стон, пронзивший грудь.
Ещё один без «воли свыше»
От ран оправиться невмочь…
Пусть без сознания, но дышит!
«Как мне двоих-то вас волочь?»
Но медсестре сам чёрт не страшен!
«Раз так, — решает Аня, — пусть!
Вот одного доставлю к нашим,
Тогда и за вторым вернусь…»
И погрузив бойца на санки,
Берёт их словно под уздцы.
Да так, что на руках от лямки
Вмиг образуются рубцы.
Но тянет, тянет Аня ношу,
Приободряя «груз» порой:
— Держись, родной! Держись, хороший!
И помнит: «Там ещё второй!»
Ну, вот и всё!
— Вишь, как министра,
Тебя домчала в аккурат!
Ты полежи-ка здесь, я быстро…
И вот уже бежит назад.
Оставив Влада у дубравы,
Вмиг обернулась, стрекоза…
Глядь, а её солдатик бравый
Пришёл в себя! Открыл глаза!
И сразу как-то сил у девки
Вдруг стало больше во сто крат!
Аж потянуло на припевки:
— Эх, прокачу сейчас, солдат!
Переложив его на сани,
Забинтовала крепко таз
И потащила с поля брани,
Продолжив свой игривый сказ:
— Вон видишь, паря, ту дубраву –
Там нас с тобою ждёт крюшон!
Вдруг слышит Аня:
— Danke, frau…
Ich heise Günter… Danke schon!
От этих слов девчонку будто
Взрывной отбросило волной…
— Так ты фашист?! — сестра Анюта
Аж не узнала голос свой.
«Он — враг! Он — враг! Подумать только,
Жестокий, страшный, подлый враг!
Не Гришка, Ванька или Колька,
А Гюнтер! Мать его растак!»
Да, не смогла к своей стыдобе
Анюта вычислить его:
Он, как назло, в танкистской робе,
Где знака нет ни одного…
Ей присмотреться бы построже
К отливу вражеской щеки –
Ну никогда так чисто рожи
Не бреют наши мужики!
К тому ж, болтаясь на цепочке,
Торчит (начищенный при том!)
Из-под лоснящейся сорочки
С чужой символикой жетон.
И вот уже за автоматом
Ручонка тянется её…
К суду над вражеским солдатом
Долг пред убитыми зовёт!
Ни тени страха иль сомненья:
За свой народ! За край за свой!
Ещё, казалось бы, мгновенье –
И грянет выстрел роковой…
Но груз привычного приклада
Вдруг стал неслыханно велик,
Как только два горящих взгляда
Случайно встретились на миг….
«Мы оба с ним сейчас в беде ведь…
К тому же, как учила мать:
Нельзя одной рукою клеить,
Другою тут же разбивать!»
И потащила дальше, дальше,
За шагом шаг, за пядью пядь,
Того, кого минутой раньше
Была готова расстрелять.
И расступилось Мирозданье,
Дав коридорчик небольшой
Такому хрупкому созданью
С такой громадною душой!
Шла медсестра, ещё не зная,
Что рушит времени брега,
От верной гибели спасая
Врага…

Дедова сарайка

Признаюсь честно, без кокетства,
На свой оглядываясь путь,
Что помню многое из детства,
Но вот в деталях лишь чуть-чуть.
Как раз одним из самых ярких
Воспоминаний детских лет
И стала дедова сарайка,
В которой тот держал мопед.
Зачем он только сдался деду,
Я до сих пор не догоню,
Ведь, как положено мопеду,
Ломался десять раз на дню.
Но дед упорно и ударно
Чинил свой мощный драндулет…
Такой он был, мой легендарный
И удивительнейший дед!
Что мне, однако, не мешало
В ответ на слишком строгий вид
Приопускать своё забрало,
Алкая горький хмель обид.
Бывало чуточку вспылит дед –
Тот час насуплюсь, дурачок,
А сам всё жду, когда он кликнет:
«Эй, подсоби-ка мне, внучок!»
Уж так механиком заправским
Себя хотелось ощутить,
Что даже зов лишённый ласки
Не мог умерить пыл и прыть.
И перестав мгновенно дуться,
В порыве мчался я святом…
А дед: «Надень-ка шланг на штуцер
И зафиксируй хомутом».
О, да! Сомнительной опорой
Была, когда не влазил шланг,
Та кисть у деда, на которой
Недоставало двух фаланг.
Увечье это, что в ремонте
Служить подспорьем не могло,
Он получил в войну, на фронте,
Где прочим меньше повезло.
Сегодня с точностью уже вам
Я констатировать могу –
Дед ранен был в бою под Ржевом,
Сражён шрапнелью на бегу.
Сначала сутки в медсанбате
Усердно утку орошал,
Потом три месяца в палате
Медикаментами дышал.
Пройдя неполный курс леченья,
Как мне рассказывала мать,
Просил врачей, чтоб в заключенье
Вписали: «Годен воевать»…
Но апеллировать к начмеду,
Что бить подушкой о скалу…
И стал мой дед ковать Победу
С бригадой тракторной в тылу.
Пусть не в шинели, а в фуфайке,
Но встретил праздничный рассвет…
И вот сидим мы с ним в сарайке,
И ремонтируем мопед.
Я знаю, он не любит трёпа,
Особо под руку когда…
Молчу, как совесть эфиопа,
В себе убившего раба.
Но чуть отвлёкся от мопеда,
Стал что-то шарить в стороне,
Я тут как тут: «Послушай, деда,
А страшно было на войне?»
И призадумался вояка,
Припоминая что-то, знать…
Потом сказал: «Бывало всяко…
И страшно было, что скрывать.
Но даже в жуткой рукопашной,
Где жизнь подвешена на нить,
Я шёл вперёд, чтобы не страшно
Тебе на свете было жить!»
И так запомнились мне эти
Проникновенные слова,
Что я поклялся быть в ответе
За то, чтоб подлая молва
Не опорочила с годами
Имён поборников добра!
Чтоб все гордились мы дедами,
Лишь добавляя пра, пра, пра…
Я ж, своего дождавшись часа,
Скажу — не хуже был иных
Мой славный дед — сержант запаса
Андрей Лаврентьич Кузьминых.

В авторском исполнении

Фото из журнала

Он лежит под дымящимся клубнем картошки,
Под солёным, разрезанным вдоль огурцом –
Персонаж фотоснимка с журнальной обложки
Со стальным перекошенным смертью лицом.
Он лежит, усыпленный свинцовою дозой,
Меж разбитых и вздыбленных взрывами плит
И своей далеко не воинственной позой
Отбивает здоровому мне аппетит.
Было время, когда этот «бравый» вояка,
Вдохновлённый речами безумца-вождя,
Без труда вжился в роль палача и маньяка
И по миру пошёл, никого не щадя.
Там, где он проходил, начиналась разруха,
Покрывалась безжизненным пеплом земля…
Для него что дитя, что седая старуха –
Были плебсом, по коему плачет петля.
Он вторгался в их мир с кровожадной гримасой,
Хоть имел без того устрашающий вид,
И, кичась пресловутой арийскою расой,
Учинял несравнимый ни с чем геноцид.
Бабий Яр, Бухенвальд, Саласпилс и Освенцим,
Биркенау, Треблинка, Майданек, Хатынь…
Все они причтены каждым праведным сердцем
По количеству боли к разряду святынь.
Мог ли знать он, что в этой кровавой пучине
Очень скоро настанет крутой поворот?
Да и мог ли о собственной ведать кончине
Возле самых, причём, Бранденбургских ворот?
Он погиб у последнего в жизни редута,
Но, восславив в душе справедливость суда,
Ошибается тот, кто уверовал будто
Этот бешеный монстр затих навсегда…
Нет, в молчанье его громогласное эхо
Для идущих во след поколений людей:
Он как символ крушения Третьего Рейха,
Да и в целом провала фашистских идей.
Его лик обошёл все журналы, газеты,
Как пример самой страшной из всех тираний.
Он — укор попирающим божьи заветы,
И особенно главный из них — «Не убий!»

Игорь Алексеев на «Стихи.ру»

Присоединяйтесь к группе «Квартал поэзии» «В Контакте» или подпишитесь на новые публикации по e-mail

Если понравились эти стихи, предлагаем проголосовать за них.

Понравилось Голосов: 9
Loading...Loading...

Посмотреть рейтинг других публикаций

Прочитали: 110

Поделитесь с друзьями в соц. сетях

Игорь Алексеев: Один комментарий

  1. Просто бесподобно! Вы прирожденный поэт! Особенно понравилось про медсестру:)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*